Более 30 лет вне системы: откровенный разговор с культовой группой Gods Tower (Беларусь)

Gods Tower — группа, чья история растянулась почти на три десятилетия и оказалась куда драматичнее, чем любые жанровые определения. Трагичная смерть одного из основателей, Александра Уракова, распады и возвращения, смена эпох, вынужденная эмиграция — всё это сформировало не только звучание проекта, но и жесткую, предельно честную оптику, через которую его участники смотрят на мир.

В этом интервью нет ностальгического глянца и попыток «подвести итоги». Здесь — резкие формулировки, отказ от иллюзий, о творчестве как редкой возможности не раствориться в абсурде происходящего. На вопросы отвечает бессменный вокалист группы Lesley Knife (Владислав Новожилов).

В рамках грандиозного европейского тура Gods Tower «отметят» 30-летие культового альбома The Turns если этот термин вообще уместен. Группа прошла через множество испытаний: смерть одного из создателей проекта, Александра Уракова (RIP), в 2003-м, распад, а теперь и вынужденную эмиграцию. Так ли ты представлял себе эволюцию рок-коллектива, начиная путь в конце 1980-х?

Нет, конечно, я не провидец. Я уверен, что вообще ни у кого из музыкантов или других творческих людей жизненный путь хоть в малейшей мере не совпал с тем, как он им в детстве рисовался. Я когда-то думал, что стану басистом или барабанщиком, группа будет называться Van Kriest, и в 2025 году выйдет последний винил под названием The End. А потом я буду заниматься исключительно литературой. Как видишь, ничего из этого не осуществилось — разве что я и вправду более сконцентрирован на писательстве. Но и то из-за доступности ремесла, а не из-за планов и желаний. Ну и, понятное дело, ничьи смерти и эмиграция в мои первоначальные планы не входили.

И вообще, мы, по идее, сейчас должны на Марс и Луну на каникулы летать. А мы мозги плавим тиктоками. Всё х…я — начинай сначала, я недоволен.

Ситуация такова: мне не нравится мир, в котором мы оказались. Он тошнотворен, и «сахар с говном вперемешку» я не люблю. Мне не нравится современный рок, который полностью лишен содержания, зато вылизан и заполирован до усрачки. Меня бесит современное кино, в котором главное — не сам фильм, а маркетинг. Мне вообще мало что нравится в этом мире, но мой жизненный путь меня вполне устраивает: рядом со мной всегда были о…е люди и мне было о чём с ними говорить. И мы делали классную музыку. И менять бы я ничего, кроме себя, в своем прошлом не стал бы.

Нет, я себе не так всё представлял, но и в остальном сейчас ничто не так, как мы себе это представляли.

Gods Tower были одними из первых, кто смешал doom и folk. Как в те годы тебе с Александром пришла эта идея? Ведь большинство pagan-групп тогда придерживались либо «приблэкованного» стиля, либо разухабистого фолка.

Тогда, когда мы пришли к этой идее, из языческого металла нам были известны только Bathory и Manowar. Да, признаться, и doom мы знали по образцу Candlemass и Black Sabbath.

Идея пришла на основе целого комплекса совпадений: увлечение белорусским возрождением, народными мотивами, верованиями и желанием всё это выразить в металле. Мы особо никогда никого за образец не брали — их просто не было. В музыкальном плане вся наша музыка — это полностью изобретение Уракова. Я поначалу, наоборот, даже не всегда был за такие радикальные формы. Так что этот вопрос не имеет однозначного ответа.

Кстати, из фолка мы знали только Jethro Tull, а Ураков к ним был равнодушен (я всегда любил эту группу, не он). Ну и вообще, фолк воспринимался нами сквозь призму рока, блюза и даже джаза, поэтому у нас была установка на создание собственного варианта. Нам слишком много приходилось додумывать самим — не так уж много было образцов для подражания.

Для себя я открыл Gods Tower в 2000-е, когда сцена уже была перенасыщена pagan-группами, и не сразу «раскусил» проект из-за англоязычной лирики. Почему была сделана ставка именно на английский язык, притом что вы всегда подчеркивали свои славянские корни?

Ответ простой. Мы группа из Беларуси, а значит, мы можем петь либо на белорусском, либо на английском. В металле английский более конвенционален и гарантирует хоть какую-то информационную поддержку. Идея петь на русском была отвергнута задолго до первого концерта.

Славянские корни мы не так уж убежденно подчеркивали — беларускія корни подчеркивали. Славяне — они разные, поэтому само понятие «славянщины» у нас только в определенный период акцентировалось, и это скорее вторая половина девяностых, и то недолго, на самом деле. Другое дело, что эти заявления разобрали на цитаты, и они стали нас определять. Так что правильнее говорить, что мы англоязычная группа из Беларуси, а всё остальное — это уже трактовки.

Безусловно, это вопрос вкуса, но я фанат вашей песни на белорусском языке. Имеет ли «Людзі на балоце» отношение к роману Ивана Мележа?

Косвенное — имеет. Названием мы выразили дань автору, плюс сама мелодия песни — это вариация на тему главной темы из фильма. Всё остальное — исключительно наша фантазия. Но вселенная одна, верно; так будет точнее сказать.

В 1990-е тема славянского язычества была окутана ореолом таинственности. Сегодня она стала гораздо более академичной. Что вам ближе в язычестве: духовный поиск, ритуалистика или реконструкция?

Тут вот какое дело. В чём я абсолютно уверен: ни один из трех упомянутых тобой аспектов не язычество. Это попытка догматизации. Разве что духовный поиск, но само по себе это понятие ближе либо к философии, либо к позерству (я про «поиск»). Ритуалистика вообще полная чушь, потому что ритуал может иметь какую-то силу только в рамках одного поколения и одной территории. Это мгновение. А всё остальное — типа когда собираются инстаграмные девы и сатану вызывают — это либо позерство, либо реконструкция.

Я достаточно пожил и убедился в том, что люди, которые спекулируют своей духовностью, либо мошенники, либо искренние болваны. И настоящий, допустим, саамский шаман может жить только в Лапландии — при условии, что ему эту традицию передали лично. И да, вы будете удивлены, но малейший намек на «цивилизованность» — типа наличия мобильника — уже сильно меняет вводные, и этот шаман уже не тот шаман, что сто лет назад. Вообще, кто занимался контактом и шаманизмом не для сториз, понимает, о чём я. В пределах кругозора не должно быть рукотворных предметов. Так что тут можно точно сказать: язычество не может быть академичным. Это уже религия — с иерархией и храмами. А религия в плане искренности — птица редкая.

Настоящее язычество — это мгновение, это как фотография. Вот тут был момент прозрения, а дальше ты его не можешь повторить априори. Именно поэтому мы со временем перестали на этом акцентировать — потому, что момент остался в прошлом. Язычество — это когда тебя однажды озаряет, а потом ты просто живешь под впечатлением. Всё время быть озаренным нельзя. Язычество — это как нейтрино: оно существует всегда и везде, но только в редчайшем случае его можно зафиксировать, ощупать и измерить (если повезет). Океан невидимых прохождений — и один редкий удар по колоколу. Всё остальное — не язычество. Всё остальное — рисунок язычества.

Всегда интересовала обложка альбома The Eerie — в ней есть завораживающий примитивизм. Кто был художником этой работы?

Змитер Траенович. Полностью его идея и исполнение. До появления этого арта у нас на демо разные варианты обложки были, и ни один из них не был на самом деле хорош, все дежурные. Да, в ней есть примитивизм, но это же кайф, я вообще люблю примитивизм. К тому же что, кроме примитивизма, наиболее выражает языческую творческую атмосферу? Это наиболее подходящий стиль.

В 1997 году у вас вышли две работы, ставшие визитной карточкой группы на долгие годы. В 2011-м появился Steel Says Last — материал, написанный покойным Александром Ураковым. Затем снова наступила тишина. Понимаю, что вопрос о новых релизах за последние 20 лет уже достал, но всё же: можно ли ожидать от проекта Gods Tower новых полноформатных работ?

Если мир изменится — да. Если нет — нет.

Расскажи о проекте «Палескі пірацкі метал».

Нечего рассказывать. Создавать проекты в эмиграции — это лотерея с минимальными шансами на выигрыш. Это была идея, как я считаю, просто шикарная, которая возникла при встрече трех музыкантов с приличным бэкграундом. И если бы условия были поблагоприятнее, проект бы был, и не факт, что он не имел бы успеха.

А в реальности это был только один из вариантов развития событий, и он не сбылся. Все трое в эмиграции, все трое работают преимущественно на консервацию и выживание. Новые проекты в этом случае — роскошь, на которую не всегда хватает средств.

Но мы сохраняем связи. Если это интересно: я планирую еще вернуться в качестве вокалиста в Sakramant — первый сингл они записали со мной; спустя многие годы почему бы снова не спеться? Есть возможность — надо пользоваться. С пиратским металлом это не вышло, увы.

Не могу не спросить о проекте Rasta. Без шуток, это была эталонная «мазафака» 2000-х, без сантиментов. Не возникало ли мысли возродить проект? Уверен, ностальгирующих слушателей было бы немало.

Дмитрий Овчинников: На данный момент мыслей о возрождении Rasta нет. Как мне видится, данный коллектив в этом виде себя исчерпал. Да и все давно заняты другими делами. А если вдруг захотим тряхнуть стариной, почему, собственно, и нет. Но заниматься серьезно и полноценно — в этом сильно сомневаюсь. Уж очень много энергии и времени такая работа отнимает.

Юрий Сивцов: Что ты имеешь в виду под словом «мазафака»? Хардкор-ню-метал, который Rasta играла на первом альбоме? Я когда пришел в «Расту», этот материал уже был написан, я только сыграл его на записи. А Овчинникова там вообще не было… Он появился позже, и с тех пор «Раста» стала «космонавтами»)… Никакой «мазафаки». Времена были интересными, группа была хорошая, но возродить ее, даже по приколу, уже не возможно. Так как один из музыкантов вообще ушел из музыки, второй давно живет на другой половине планеты. Так что кому захочется поностальгировать — cлушайте диски… Что-то есть на Spotify.

Как проходит твой быт в эмиграции? Удается ли заниматься творчеством в новых условиях?

Просыпаюсь, работаю из дома (то есть проснулся — уже на рабочем месте), трачу деньги на аренду квартиры и лекарства; львиная доля уходит на семью. Когда становится невмоготу — иду гулять. Вильнюс прекрасен. С горем пополам учу литовский (он неимоверно непривычный и сложный). На работе только английский и русский, поэтому литовский и сложнее учить. С друзьями здесь общаюсь на белорусском. Короче, всё хорошо. Лучше, чем в тюрьме или под бомбами.

Ну и когда остается время, пишу книги или продолжаю работу над своим лоу-фай-проектом N.O.Ž. Для этого у меня всё есть. Стараюсь не сойти на нет, в общем; насколько успешно — время покажет.

Следишь ли ты сегодня за белорусской метал-сценой?

Частично. Не претендую на экспертизу и не люблю ее давать. Могу сказать, что хорошей музыки меньше не стало, да и молодые музыканты иногда приятно удивляют. Короче, слежу, но в невидимом режиме.

Европейский тур: крайне необычно видеть андеграундную метал-группу на Кипре, да еще и в сольном туре по всей Европе. Как вам удалось реализовать этот масштабный проект и чем вы планируете порадовать кипрскую публику?

Порадуем в первую очередь фактом появления. Это первый раз в нашей истории, когда мы вообще за пределы континентальной Европы выезжаем, — уникальный концерт. По всем параметрам.

Сыграем известные свои вещи, а также песню из неизданного альбома — Death Lullaby. Мы ее исполняем живьем в этом туре. Единственный раз до этого мы играли ее на минском концерте накануне эпидемии коронавируса. Не думаю, что мы еще раз появимся на Кипре, это вообще слишком сложно; это надо у организаторов спрашивать, как они на такой подвиг решились. Я доволен таким поворотом маршрута турне как слон. И поэтому будем стараться радовать на всю катушку. Long live Heavy Metal!

Дата: 26 февраля.

Начало: в 19:00.

Место: Music Hall (Лимассол).

Билеты от € 20 ЗДЕСЬ.

Послушать группу можно здесь.